О Гробмане

Дерьмо не тонет. Гробман сегодня в передаче “Семь сорок”.

“Правильный фашист”

Снова о Гробмане.

Как вам нравится само сочетание «правильный фашист»? Статья под таким названием была опубликована в последнем выпуске июля еженедельника «העיר». О чем статья? О Гробмане. Нормально, правда? Деятель искусства, выходец из СССР, заслуженный и лауреатный уже в Израиле – и с такой торговой маркой!
Все рассуждения об авангарде бледнеют рядом с этим определением. Справедливости ради надо сказать, что его последователи из «Коллектива» его называют «фашист и манипулятор».
Ну, а как относиться к этому? Куда его девать, этого Гробмана?

Эта картинка со свастиками – с выставки в галерее “Кишон” в Тель-Авиве.

Кто вы, Яков Шаус? И с кем вы?

Звонит знакомый художник и сообщает, что в галерее «Кишон» собираются гробенята подсвечивать гробмановские картинки. Мне это показалось неинтересным: цветочки Гробмана я уже нюхал, а все повторения обречены на умирание. На этой оптимистической ноте мы закончили обмен мнениями о предстоящей выставке.

Но у этого разговора оказалось интереснейшее продолжение: в газете «Вести» появилась заметочка, которую я воспроизвожу без купюр:

«Яков Шаус
Гробман как противоядие

В тель-авивской галерее «Кишон» проходит необычное мероприятие. Оно называется «Гробман», но это не выставка известного художника и поэта Михаила Гробмана, а проект группы «Коллектив».

Входящие в это содружество молодые художники максимально точно скопировали широко известные картины Гробмана красками, светящимися при ультрафиолетовом освещении. По замыслу авторов проекта «использование такой техники позволяет перевести идеологические и эстетические концепции Гробмана в контекст психоделической поп-культуры, открывая возможности для новых интерпретаций и иронического переосмысления прошлого»

Скрещение двух эстетик приносит плоды. В зале «Кишон» картины и посетители флюоресцируют под тихо-завораживающее чтение стихов Гробмана – действительно почти психоделика. Экспонаты страшного бестиария Гробмана – диковинные птицы и прочие чудовища – в фиолетовом свечении становятся еще более зловещими. Еще сильнее отпечатываются в сознании горящие фиолетовым огнем любимые художником политические лозунги.

Группа «Коллектив» сознательно придерживается стратегии «appropriation art», суть которого состоит в открытых заимствованиях чужих идей и уже существующих произведений искусства. По мнению «Коллектива», у Гробмана есть та жесткая простота, которая является противоядием от вульгарности постмодернизма.

И все-таки – почему два десятка молодых художников решили «погрузиться в Гробмана»?

- Он социально и эстетически близок нам, – объясняет один из идеологов «Коллектива» Андрей Лев. – Среди нас много «русских». Мы находимся в положении, напоминающем ту ситуацию, в которой Гробман оказался около 40 лет назад. Сегодня Гробман – самый интегрированный «русский» художник. Это израильское искусство, которое легко перевести на русский.

-А почему вы откзываетесь от собственных интерпретаций творчества Гробмана – из пиетета?

- Отнюдь. Просто Гробман всегда выражает очень четкую позицию, он однозначен, ему не нужны варианты. Гробман не боится повторяться, он изъясняется мантрами. Он оказывает очень сильное давление на оппонента – даже интервьюеры становятся зомбированными. Тема нашей выставки – фантазии на тему Гробмана. Сам Гробман отсутствует, не давит – что невероятно! Тут, возможно, есть и ирония…

- Может быть, часть этой иронии – то, что в видеосопровождении стихи Гробмана звучат негромко, ненавязчиво…

- Зритель обладает правом на интерпретацию.

- А кому адресован этот проект? Вряд ли все это для массы.

- Адресат – израильское артсообщество. Гробман оппозиционен, он предложил отличные от мейнстрима пути развития израильского искусства. Гробман – единственный из «русских» художников в Израиле высказал нечто сущностное: идеи авангарда, сионизм, агрессивную политизированность. Мы хотели показать, что в атмосфере провинциализма, эстетической расплывчатости его идеи попрежнему работают, передают энергетику.

- Но неужели создатели этого проекта избежали влияния Гробмана?

- Я бы не назвал нас последователями Гробмана, какой командой, которая, например, входила в его группу «Левиафан». Наш «Коллектив» я бы разделил на три части. Среди нас были молодые художники, близко знакомые с Гробманом, усвоившие его идеи, но для некоторых Гробман – это просто интересный повод для оригинальной акции, содержательной тусовки. Третья категория – израильтяне, не говорящие по-русски, но открывшие для себя в творчестве Гробмана нечто новое, в том числе «русскую эстетику».»

Есть несколько моментов, которые понудили меня сделать комментарии к этому, как говорят сейчас, промоушену, а проще – ненавязчивой рекламе.

Первое, что мне хотелось бы знать: а какие стихи Гробмана звучали во время этого представления? Может быть, эти:

Ему исполнилось четырнадцать лет
А ей было тридцать четыре
Она ему сделала минет
В пустующем школьном сортире

Потом встречались очень много раз
И жадно любили друг друга
И много лет он носил ее образ
В сердце стучавшем упруго

Их никто никогда не застал
Все так и осталось тайной
Туман которой любовь застлал
Посреди жизни всеобщей стайной

Они разъехались в разные города
Но нежность долго питала их жизни
И оба не забыли никогда
Своих первых чувств чистоты и белизны
19 сентября 2004 года
Тель-Авив
№692

А может быть, эти:

Мне говорят ты стар и слаб
Зачем же пишешь ты про баб

Зачем ты в возрасте таком
Позоришь свой приличный дом

Ты имя славное свое
Загонишь в стыд и забытье

А я в ответ – всегда везде
Я предан буду лишь пизде

За ней и в воду и в огонь
За нею в мрак за нею в вонь
За нею в райские сады
И в стихотворные труды

До дней последних донца
Вот лозунг мой и солнца.
16 декабря 2044 года
Тель-Авив
№ 697
Или вот эти:

Что-то стал я небрезгливым
Песни сладкие пою
Даже потным и сопливым
Руку смело подаю

Раздавил говно ногою
Но подошву не обтер
И дорогою прямою
К другу верному попер

Говорит он – Очень странно
Чем воняет от окна
Может из аэроплана
Кто-то высыпал говна –

Я ему не отвечаю
А совсем наоборот
Наливаю чашку чаю
И готовлю бутерброд

Я теперь живу как люди
Я живу теперь как все
Нету пятен на посуде
Нет волосьев в колбасе.
8 ноября 1998 года
Тель-Авив
№ 665

Заметьте, что принес автор стихов на своем туфле. И как он тайно этим гордится: да, я воняю, но я не такой, как вы все! Хотя и живу, как все. Так сказать, тайно воняю.

Теперь хочется спросить у «Коллектива»: что же вы, дорогие колхознички, не довели технику вашего перформанса (представления, спектакля, балагана) до должного уровня? До уровня отца-основателя? Где запах? Кому нужны ваши недоделанные, недоведенные до крайней степени совершенства потуги, если основная идея Гробмана – вонять и как можно сильнее – не нашла своего материального воплощения? Так вы никогда не переведете идеологические и эстетические концепции Гробмана в контекст психоделической поп-культуры! А уж тем более не откроете новых возможностей и новых интерпретаций и не переосмыслите (иронически или саркастически) ваше прошлое!

О, вот это мне нравится: «По мнению «Коллектива», у Гробмана есть та жесткая простота, которая является противоядием от вульгарности постмодернизма.» Интересно, тот, кто это сказал, читал хоть что-нибудь о постмодернизме? И почему бы не сказать, что Гробман – это противоядие от вульгарности классицизма? Или еще чего-нибудь? Это же так смело звучит!

Одна из принципиальных ошибок колхозников: «Он (Гробман) социально и эстетически близок нам, – объясняет один из идеологов «Коллектива» Андрей Лев.» Ребята, куда вы замахнулись? С какой стати Гробман вам близок социально? Где он – а где вы? И эстетически вы только подбираете то дерьмо, которым он усеял пройденный путь.

Откуда вам знать, в какой ситуации оказался Гробман 40 лет назад? Вас еще не было, а он уже был отцом. И не чего-нибудь, а одного из самых заметных течений (боюсь соединить это течение с понятием «искусство»).

«Мы хотели показать, что в атмосфере провинциализма, эстетической расплывчатости его идеи попрежнему работают, передают энергетику.» Вам бы, как говорил Самуил Яковлевич Маршак, только повизгивать, если вы не можете сказать «хрю-хрю»! Между прочим, идеи никакой энергетикой не обладают до тех пор, пока кто-то их не воплощает в жизнь в той или иной форме.

Вот колхозники говорят о «Левиафане». Думаю, что никому из них не хватило терпения прочитать труд Гробмана до конца и хорошенько его осмыслить. Если я не прав – побейте меня камнями!

Все это так, рассуждения вокруг да около. А вот что меня сильно задело: «Он социально и эстетически близок нам, – объясняет один из идеологов «Коллектива» Андрей Лев. – Среди нас много «русских»».

Из этой фразы вылезает обособление. Это как бы декларация неприсоединения. И это печально. Люди, приехавшие сюда из России, декларируют не художественные принципы, а принадлежность к стране исхода. Мало того, такое зрелище подводит к выводу, что авторы этого зрелища до сих пор сидят в сортире и видят только то, что нарисовано на его стенах.

Израильтянам этот жанр незнаком, а для «олим ми русия» – это родная среда. У выходцев из России бытует представление, что израильтяне мало что понимают в настоящем искусстве, им нужен модерн, постмодерн или еще что-нибудь поновее. Поэтому когда понимающие в искусстве зрители видят то, что им представляют колхозники, у них формируется представление о всех художниках – россиянах. А колхозники при этом думают: «Вот вам всем!»

Между прочим, в свое время я работал с выходцем из Литвы, который хорошо знал русский язык, но не разговаривал на нем, потому что смертельно ненавидел все русское. И эта не сказать «ненависть» – неприязнь касалась и меня персонально. Я не знаю, намеренно или нет, но Яков Шаус продемонстрировал некое отчуждение от выходцев из России.

Я понимаю, если твой давний коллега, можно сказать, приятель, а может быть, и друг что-то выставляет на всеобщее обозрение, сказать ему в глаза то, что ты об этом думаешь, подчас невозможно. Но ведь никто не заставляет выступать со стыдливыми рецензиями на такого зрелища. И не случайно в заметочке нет ни текстов стихов, ни репродукций картин. Стыдно показать. Может быть, даже дома стыдно повесить, даже если это дар автора.

(Может быть, я ошибаюсь, но у меня такое впечатление, что Гробман чем-то очень обидел Шауса. Очень сильно обидел. И это как бы интервью в газете «Вести» – как сладкая месть за обиду. Подставил Яков Шаус заслуженного и лауреатного приятеля! Вызвал огонь на него и на его последователей! )

И если вам так стыдно, Яков Шаус, то кто вы? И с кем вы?

Михил Гробман за Казимира Малевича. Или против?

Михаил Гробман “О Казимире Малевиче”

Для кого написано это? Что автор хотел всем этим сказать? Попробуем в этом разобраться. Может быть, удастся дойти до самого конца этой статьи. А может быть, и нет.

Итак, сначала констатация чего-то: «Малевич умер, прах его скрыли и забыли о нем. Живая душа Малевича скитается с тех пор, но нет ей любви и нет ей родственности. После лет забвения взяли имя Малевича, облепили разноцветными бумажками, и если бы могли откопать его тело — то сожрали бы его, как лакомое и модное блюдо.
Малевич — мода, Малевич — предмет рыночных спекуляций, Малевич — тема литературных антропофагов — такого Малевича нет, не было и не будет. Подлинный Малевич — революционер и пророк — до сих пор наглухо скрыт от глаз и пальцев сытых интеллектуалов.»

Прежде всего, настораживает заявление, что забыли о Малевиче. Как это может быть, если 140 работ художника хранятся в Русском музее, если его картины находятся в коллекциях Европы и Америки? Зачем автору статьи понадобилось говорить о забвении Малевича? Уж не для того ли, чтобы подчеркнуть, что вот он, Гробман, о Малевиче не забыл, он о нем помнит? Не в пример многим.
А зачем нужно это нагнетание страстей: сожрать тело, душа скитается? Это вообще не тон для искусствоведческой статьи (видимо, именно так позиционирует Гробман свое произведение).

Вот это предложение заслуживает того, чтобы его разобрать поподробнее: «Малевич — мода, Малевич — предмет рыночных спекуляций, Малевич — тема литературных антропофагов — такого Малевича нет, не было и не будет.» Не будем говорить, что здесь что-то не вяжется с грамматикой русского языка. Одно слово «антропофаг» здесь настораживает. В буквальном смысле это – людоед. А как растолковать сочетание «литературный антропофаг»? Литературный людоед? Он что ест: людей с литературой на закуску? Или наоборот? И причем здесь литература, если речь идет о художнике?

Пожалуй, Михилу Гробману надо дать место в клубе имени Михаила Михайловича Зощенко. И только за это сочетание!

Едем дальше: «Подлинный Малевич — революционер и пророк — до сих пор наглухо скрыт от глаз и пальцев сытых интеллектуалов.» Чувствуете глубину мысли? Единственный человек, которому открыт Малевич – автор статьи. Мало того, он еще и голоден и ведет себя культурно – не тычет пальцем в творения художника. Вот насчет интеллектуалов – тут некоторая неясность: Гробман причисляет себя к ним или нет? Если да – то он голодный интеллектуал. Если нет – тогда как его теперь называть? Я не вижу другого антонима слову «интеллектуал», как «невежда». Значит, Малевич открыт для голодного невежды. Замечательно! Какая прелесть! Видимо, невежда немного воспитан – пальцем он не тычет. Тоже хорошо!

Кстати, сытый интеллектуал – мечта художника! Голодный интеллектуал способен только созерцать творения художников, он не может ничего купить. А голодному невежде не до картин, он их и созерцать не станет. Потому что он ничего не понимает. Так что Гробман походя унизил всех своих покупателей.

Едем дальше. «Основная и грубая ошибка всех, почти без исключения, исследователей русского авангарда та, что они, как некогда Линней в естествознании, определяют духовную связь явлений искусства по внешним формальным признакам, не понимая внутренней логики направления. Таким образом, Малевич попал в конструктивисты, в те самые конструктивисты, которые были не только чужды Малевичу, но и более того, он боролся с ними всю жизнь. Нет ничего удивительного, что наше потребительское общество, в лице потребительски настроенных историков искусства, предпочитает считать Малевича праотцом холодильника или сушилки для волос и полностью игнорирует и не понимает того факта, что Малевич является одним из пророков XX века.»

Достаточно длинный период, в котором стоит покопаться. Начнем с Карла Линнея. Оказывается, Михаил Гробман большой знаток естествознания. По крайней мере, он пытается как бы принизить значение Линнея как ученого, обвиняя его в формализме. Якобы Линней формально подошел к предмету своих изысканий и не понимал внутренней логики. Довольно странный подход к Линнею, заслуга которого прежде всего в том, что он устранил путаницу в названиях видов. Что Гробман хочет от Линнея? И почему именно Линнея Гробман выбрал в качестве объекта своей неявной критики? Думаю, от недостатка знаний. Просто фамилия Линней запала в память из школьного учебника биологии. А тут – случай ввернуть знаменитую фамилию. Не к месту, правда, ну так дурак не заметит, а умный – простит.

Автору свойственна некоторая прыгучесть мысли. Он о себе мог бы сказать словами поэта: «Мои мысли, мои скакуны». Итак, Малевич, по словам Гробмана, попал в конструктивисты. И тут вдруг возникает идея, что его считают праотцом холодильника и еще чего-то. И кто считает? Потребительское общество. Да потребительскому обществу вообще неизвестно ничего о роли Малевича в создании холодильников! Дальше больше: потребительское общество, по словам Гробмана, выдвинуло своих представителей – потребительски настроенных историков искусства. Тонкий намек на то, что историки искусства пользуются холодильниками. Но в какой мере историки искусства, даже потребительски настроенные, представляют потребительское общество? Оно – общество – никому не давало полномочий себя представлять! Оно само по себе! В худшем случае группу потребителей может представлять адвокат на судебном процессе.
Это о представительстве. Что касается пророчеств Малевича – они затрагивали только художественный мир. И в нем эти пророчества не находили полного понимания. К слову, в процессе созревания художник уходил от своих первоначальных постулатов.

«Величие конструктивизма — в его революционной практике. Конструктивизм есть борьба с аристократической вычурностью, конструктивизм есть знак высшего развития капиталистического общества, конструктивизм и социализм — родные братья. “Конструктивизм — стройное дитя индустриальной культуры”, — говорит Алексей Ган. Конструктивизм видоизменяет формы, он работает бескорыстно во имя социального идеала. Конструктивизм в состоянии построить дом для неродившегося еще человека, ибо конструктивизм пришел из науки, из точной мысли, из технологии. А наука бесстрастна, ибо она намного обогнала человечество, и ее не волнует, что атомной энергией распоряжаются орангутанги и что программы электронно-счетным машинам дают носороги. Величие конструктивизма, как и величие юриспруденции, в том, что они работают на общество, но независимы от него. Конструктивизм есть Божественное орудие, но только орудие, не более того. Конструктивизм не вмешивается во внутреннюю духовность человечества, он только создает материальные формы, максимально удобные для цивилизации.»(Замечу, что Гробман дает этот абзац без кавычек, не ссылаясь ни на кого. Значит, он – автор этой тирады).

Ой, как много в этом звуке! Интересно, хоть кто-нибудь читал это от слова до слова, от буквы до буквы? Если нет – вчитайтесь внимательно! Чего стоит фраза: «Конструктивизм и социализм – родные братья». В огороде бузина, а в Киеве дядька. Если исходить из первой фразы абзаца «Величие конструктивизма – в его революционной практике», то автор – горячий его поклонник. А если социализм в такой близкой родственной связи с конструктивизмом, то любовь как бы автоматически переносится и на социализм. От которого Гробман бежал в Израиль 40 лет назад!

Отсюда же: «А наука бесстрастна, ибо она намного обогнала человечество, и ее не волнует, что атомной энергией распоряжаются орангутанги и что программы электронно-счетным машинам дают носороги.» Гробман уничтожил все и вся! Жуткий человек! Он просто социально опасен, потому что у него нет уважения к людям, которые его окружают!

«Малевич и супрематизм — все иначе, все наоборот. Линия у Малевича — это не признак логики, это признак духовной чистоты. Черный Квадрат Малевича — это символ духовного строительства, не физического. Малевич — есть плоть от духовной плоти и кровь от духовной крови Библейских пророков. Поиски Малевича — это поиски Бога, далекие от поэзии технологической мысли; и не потому, что Малевич презирал или игнорировал технологию, но потому, что он стремился к переустройству, прежде всего, внутреннего мира человека. Конструктивизм — есть мера, Малевич стремился к безмерному.»

Какая изумительная глубина мысли: «плоть от духовной плоти», кровь от духовной крови»! Это ж на кого написано: на людей которые не могут отличить духовное от физического? Или в этом мире все подлежит перемешиванию в соответствии с безграмотностью Гробмана?

А где, интересно было бы знать, Малевич «презирал или игнорировал» технологию? А что бы это значило: «поиски Бога, далекие от технологической мысли»?

Я дошел в разборе только до третьей страницы. Не думаю, что есть смысл продолжать: сплошное косноязычие. И не от избытка мыслей, от их недостатка. Кто хочет дочитать до конца оригинал:

http://sostoyanie.ru/www.regnum.ru/news/index.php?option=com_content&task=view&id=394&Itemid=45

О новом слове в культуре (параллель Михаилу Гробману)

Эффект пука

Оксана Францева

Все началось с того, что в лесу появился Скунс. Будучи личностью неординарной и творческой, он в считанные дни перезнакомился с местным бомондом и пригласил их к себе в гости. Некоторые пришли. И Скунс, сверкая остроумием и обхаживая гостей (хотя нет, не очень-то и обхаживал, скорее даже был немногословен, но – многозначителен), впервые испортил воздух.

Представители пенок и сливок, и просто приглашенные звери, конечно, знали, что Скунсы пукают, и даже сами иногда (чего скрывать) попукивали, в свое удовольствие, но чтоб вот так… открыто и смело!.. – просто не было слов (поначалу).

А потом полилось: вот то, чего не хватало в нашей пресной и причесанной жизни! Вот оно, настоящее, откровенное и глубинное, и главное – как мужественно, натурально у него это получается!.. И тогда же в рядах зрителей раздался робкий ответный пук. Как первая ласточка, взмыл он в небо, слегка покружив перед этим над головами присутствующих, и понеслось…

Мода на пуки пришла, как волна; вечера в гостях у Скунса стали признаком хорошего тона и прогрессивного мЫшления, хотя вскоре его дом уже не был единственным местом, куда можно было прийти и порядочно газануть. Откровенно говоря, многие украдкой морщились и старались дышать в сторонку, но постепенно свыкались (самовнушение – великая вещь) с новыми (да что там, разве новыми?) реалиями современности.

Наиболее ярые последователи даже организовывали мастер-классы на тему «Как правильно и наиболее эффектно…»… Справедливости ради, надо заметить – сам Скунс уже не принимал активного участия в процессе: идея, как говорится, пошла в массы.

Однажды только была замечена попытка вялого протеста: некто Зайчик, непонятно как попавший на модную вечеринку, вдруг встал из самого среднего ряда и спросил, зажимая лапкой нос: «Неужели нельзя веселиться и обмениваться идеями в нормальной, невонючей обстановке? Может быть, тогда и смысл дополнительный будет появляться, а то это амбре, честно говоря, мешает сосредоточиться…»

С передних рядов послышались крики «Ханжа!», «Законник!», «Замшелый моралист!», ну и конечно, целая канонада пуков как подтверждение абсурдности сказанного… Зайчик вздохнул и направился к выходу. Была даже предпринята попытка улюлюканья, но присутствующие, почитая себя культурным обществом, разом подавили свои низменные инстинкты и вернулись к размышлениям о «прекрасном»…

На входе, к своему удивлению, Заяц столкнулся со Скунсом. Тот шмыгнул носом и, отлепившись от стены, которую подпирал, с уважением пожал заячью лапу, и даже похлопал косого по спине.

© Copyright: Оксана Францева, 2008
Свидетельство о публикации №2804140262

Еще раз о Михаиле Гробмане

Я обещал вернуться к “стихам” Михаила Гробмана. Выполняю обещание

“Когда Ленин на Крупской лежал
Он ей сильно на брюхо нажал

Привело это к звуку пузырному
К неприятному запаху дырному

Засмущалась Крупская Наденька
А Ульянов хихикает гаденько

Он-то знает что Сталин с Инескою
Притаились за занавескою

Так уж принято было в ту пору
Никому не давать простору

Даже Ленину Ильичу
Было спрятаться не по плечу

В этом сила была могучая
Не пускать все по воле случая

И жила Россия великая
Плодотворная многоликая

Но Хрущев понастроил спальни
Стали люди ебаться втайне

Кувыркалися как хотели
И никто не смотрел в их постели
Нарожали публику шуструю
Развалили империю русскую

Где Кремль торчал
Там черная дыра
И тебе и мне
Туда прыгнуть пора”

1 июля 2005 года
Тель-Авив
№ 705

http://magazines.russ.ru/interpoezia/2008/1/gr9.html -журнальный зал «Интерпоэзия»

Написано это в 2005 году, автору – 66 лет. По календарю до маразма еще далеко, но по стилю и содержанию Гробман уже в маразме. 

Насколько надо ненавидеть русский язык и литературу, чтобы так писать?

 С правописанием как бы все в порядке, но синтаксиса нет вообще: ни тебе точек, ни тебе запятых. Устал человек от знаков препинания – и все тут.  Наверное, еще в школе. Наверное, он не был в числе тех, кто отличался теми знаниями, которые в него пытались вложить учителя. Скорее всего, он занимался изучением школьного фольклора. Может быть, даже коллекционировал надписи на всех стенах (преимущественно на стенах сортиров).

Я понимаю, что такой коллекционер вполне мог бы прославиться. Как в свое время Афанасьев, который собирал скабрезные сказки. Но фокус в том, что у Гробмана был какой-то комплекс неполноценности, который заставил его воспроизводить все собранное от своего имени. Чтобы стать знаменитым. Чтобы обрести такое же имя, как Барков.

И вот на изумленную публику вываливается поток жижи, в которой ощущается особая атмосфера. Автор вроде живет (телесно) в Израиле, а душа его, его мысли, его чувства – они остались в том самом родном сортире, со стен которого списаны сокровенные мысли русского народа.

«И жила Россия великая
Плодотворная многоликая»

«В этом сила была могучая
Не пускать все по воле случая»

Какая тоска по сильной руке! Какая любовь к России! Какая жалость, что она жила – все прошло, оказывается.  

«Но Хрущев понастроил спальни
Стали люди ебаться втайне

Кувыркалися как хотели
И никто не смотрел в их постели
Нарожали публику шуструю
Развалили империю русскую»

 

И виновник нашелся – Хрущев! Во дела! Наш подзаборный поэт превратился и в историка, и в судью! Правда, историк из него какой-то склеротический. Оказывается, Хрущев развалил русскую империю! Новое слово в исторической науке! Странное дело, ни один из историков не прокомментировал это открытие, которое претендует на сенсацию.

«Но Хрущев понастроил спальни
Стали люди ебаться втайне»

Вот это особенно умиляет: стали *** втайне. Как будто до этого этот процесс проходил прилюдно, публично. Да, конечно, были единичные случаи, когда за этим процессом наблюдали вольные или невольные свидетели. А так, вообще-то, и до Хрущева никто не делал это на площадях.

 

 

 

«Кувыркалися как хотели
И никто не смотрел в их постели»

Повидимому, это отмечается, как недостаток, а не достоинство: власти упустили этот момент. То ли по разгильдяйству служащих, то ли по недосмотру Суслова. Пустили процесс на самотек. И вот тебе – «Нарожали публику шуструю».

Я не психиатр, но у человека явно не все в порядке с головой. Как и у тех, кто эту галиматью публикует.

 

 

 

Неприятное занятие

Не из приятных занятие – ковыряться в дерьме. Но что делать, если просят?

Один из моих хороших знакомых позвонил и сказал, что в Тель-Авиве выставился Михаил Гробман – хорошо известный художник, писатель, авангардист и к тому же член каких-то комиссий, которые вершат судьбу израильских художников. И дал мне адрес в Сети, чтобы я посмотрел комментарии к этой выставке.

Первое впечатление от трудов Гробмана – полное дерьмо. 100%. Ну, думаю, может я ошибаюсь. Надо сходить в галерею, посмотреть картинки живьем. Посмотрел – действительно, дерьмо! Причем настолько дерьмо, что когда я вышел из галереи, меня натурально тошнило.

Посмотрел его стихи (он еще и литератор). Тоже дерьмо. И не только по содержанию, но и по форме.

Что же это такое: Михаил Гробман? Откуда это выпало?

В недавней беседе я услышал такое сетование: вот там, в СССР, нас было видно, мы выделялись и талантами, и культурой. А здесь мы потерялись. С Гробманом произошло наоборот: он там не выделялся. Зато здесь! Как он выделился!

А секрет прост: то, что наш человек в стране исхода старательно в себе глушил или изживал, здесь, в Израиле, Гробман решил обнародовать. Он принес с собой сортирную живопись и такую же поэзию.

Больше всего, пожалуй, на его выставке меня поразило то, что молодая женщина, работница галереи, сказала, что его работы (Гробмана) заставляют думать. И что за эти «думы» покупатели платят по 2-3 тысячи долларов. Я ей сказал, что за такие деньги можно слетать в Россию, заехать в провинцию, зайти  в общественный туалет – и увидишь, и унюхаешь все то, что пытался донести Гробман до художественной общественности мира.

Ладно бы, когда его «творения» расходились между коллекционерами. Но если такой художник имеет отношение к управлению развитием искусства – это уже неприемлемо. Ни в каком виде.

Элементарный вопрос: его художества можно показывать детям? Можно объяснить ребенку, что нарисовано и что написано на картинке?

И здесь надо попытаться разделить понятия «культура» и «искусство». Любое произведение, вышедшее из рук человека, можно отнести к искусству. Независимо от степени художественного совершенства и техники, которую использовал творец.

С культурой несколько сложнее. Человечество старательно отбрасывало то, что мешало жить. И наоборот, поддерживало вещи, которые делали жизнь лучше. Вернемся к тому, с чего начали – к дерьму. Гигиена – это культура, это привычки, которые прививались, поддерживались, культивировались. Эффект – снижение смертности от инфекционных заболеваний.

Конечно, в случае с дерьмом все очень наглядно: хорошая привычка – хороший результат.

В искусстве несколько сложнее разобраться с тем, что хорошо, а что плохо: нет прямой зависимости между тем, что рисует художник, создает скульптор, архитектор и  результатом, изменением качества жизни людей.

Думаю, что именно поэтому сплошь и рядом рождаются какие-то течения в искусстве и литературе, которые выглядят очень смело, очень необычно. Но если у талантливых людей эта смелость не выходит за рамки культуры, то у бесталанных, но страдающих желанием выделиться в что бы то ни стало, этот выход обращен назад, проще говоря -  в дерьмо.

Такие деятели не отличаются скромностью (как и образованием), они орут на всех перекрестках о своих новациях. И находят слушателей!

Почему люди слушают таких кликуш? Это как бы явление чисто психологического плана.   Кликуши  обращают свой голос к тем, что не рискует им возражать по разным причинам. Первая – нет смысла связываться с дерьмом, сам вонять будешь. Вторая – сомнение в правильности собственного мнения.

Представьте себе, что вам читают стихи Георга Черного. И вы не получаете от прослушивания никакого удовольствия. Но он уже известен, и вам известно, что он известен. И вы не рискуете прямо сказать, что у Черного в его творениях муза даже не ночевала. Вы стесняетесь своей некомпетентности – сколько голосов за то, что Черный – гений!

Аналогично – с картинами. Вы не скажете во весь голос, что вам не понравился Гробман только потому, что он покупается галереями всего мира, что он выставляется в галереях всего мира, что он печатается и в России, и в Израиле, что его труды даже переводят.

А что принесли нам выставленные в Тель-Авиве работы этого мастера мистификации? Сортирную атмосферу захолустной России, только что без запаха.

То есть, искусство есть, а культуры – нет. Автор доволен – «пипл хавает»! Едят все, что подают! И платят!

Михаилу Гробману сегодня 70 лет. 60 лет человек (с десятилетнего возраста, а может быть, и раньше) носил в себе это дерьмо, пока не выплеснул его на окружающих. Гнойник прорвался. И все стало предельно ясно!

Теперь власть должна решить: может ли такой «художник» руководить (в любом виде) художественными процессами в Израиле?